НАТАЛЬЯ ГУТМАН. ИНТЕРВЬЮ ДЛЯ МУЗЫКАЛЬНОГО ЖУРНАЛА


Фотосъемка домашнего портрета. Наталья Гутман для "Музыкальных инструментов"
Квартира Натальи Гутман напоминает домик Карлсона, который живет на крыше в Вазастане. По лестнице прямо из главной комнаты можно подняться на крышу дома и… вокруг крыши, крыши… Как я люблю эти спокойные плоскости.
Фотосъемка домашнего портрета. Наталья Гутман для "Музыкальных инструментов"

С 14 лет я училась … у своего дедушки, скрипача. В юности это был, может быть, мой самый главный учитель – Анисим Александрович Берлин. В свое время он учился у Ауэра, а в тот момент был уже концертмейстером Госоркестра. Чистейший музыкант. И к тому же он был гениальным педагогом и воспитателем, педагогом-психологом. Он как учил меня технологии, так и музыкально воспитывал. Я ему безмерно благодарна. К сожалению, когда мне было 18, он умер. Но четыре года общения с ним были замечательной школой.
- Какие музыканты вообще привлекали Вас в тот период?
- Сначала приехал Исаак Стерн. Это было в 1957 году. Его игра стала для меня потрясением. До сих пор я помню его звук. Потом я услышала Бостонский оркестр – и это тоже было незабываемо. И потом – Рихтер. И все. Рихтер, Рихтер, Рихтер.
- Вы сказали как-то, что в Рихтере принимали все. Так бывает? Одно дело, когда Вы просто ходите на концерты, потому что Вас привлекает искусство артиста в целом, и совсем другое – когда Вы играете вместе. Неужели никогда не возникало никаких трений, разногласий?
- Дело в том, что я играла с ним не так много. Это началось в 1982-м году. И все равно – не бывало такого, чтобы я чего-то не принимала. Даже когда играли трио, мы с Олегом смотрели друг на друга, реагируя на то, что он делает, – умирали от счастья просто потому, что могли это слышать.
Конечно, иногда он немножко изводил: давайте сыграем медленно, давайте сыграем еще раз, давайте десять раз сыграем эту страницу. Такой способ занятий у него был. Но это все равно было интересно. А потом вдруг раз – и какую-нибудь неожиданную, смешную вещь делает, а дальше – все, теперь давайте исполнять…
Когда мы начали с ним играть и заниматься, я никогда не думала, что смогу освободиться и начать с ним разговаривать. А оказалось, что с ним ты или должен быть совершенно самим собой, или лучше вообще не начинать. Он мне как-то сказал: “Только Вы, пожалуйста, не стесняйтесь, потому что я тоже начинаю стесняться”. И он умел человека освободить. Я, например, могла спокойно делать ему замечания: “Сделайте здесь, пожалуйста, потише…” И тогда он аккуратно писал: “Потише. Наташа”.
- А выполнял это потом?
- Конечно. Он вообще очень любил, чтобы ему говорили что-то. Например, Олег никогда не рассказывал об этом открыто, но рассказывал мне. Когда они начали играть сонаты Моцарта, Маэстро (Рихтера мы звали Маэстро) ему говорит: “Олег, мне всегда так трудно играть Моцарта, научите меня, Вы это так замечательно делаете…”. Он не стеснялся.
При этом у него было огромное количество талантов. Например, он мог гениально ставить оперы. Для меня незабываемы постановки опер Бриттена на “Декабрьских вечерах”. Например, Маэстро взял на себя постановку “Альберта Херринга”. Я, кстати, была ассистентом режиссера. Мы как капустник это ставили, это такое было чудо – она же безумно остроумная! Упивались этой музыкой…
Еще он говорил, что хорошо знает, как бы он хотел поставить “Кольцо нибелунга”. Он вообще хорошо знал Вагнера. Например, мне случайно посчастливилось услышать, как он рассказывает про “Нюрнбергских мейстерзингеров”. На рояле почему-то лежал этот клавир. Я о чем-то его спросила, он открыл клавир и стал играть какие-то номера, потом останавливался и рассказывал, как в его представлении это должно выглядеть на сцене… Все, мне больше не нужно слушать “Мейстерзингеров”! Это было такое счастье!
- Наталия Григорьевна, а со Стерном Вы общались когда-нибудь?
- Стерн был моим первым идолом, он продержался до появления Рихтера. И я, конечно, не была знакома с ним в то время. Уже когда я начала гастролировать, я играла где-то в Швеции, кажется, и там был прием в каком-то доме. Я прихожу – а там Стерн. Это был шок для меня. Нас познакомили, и я ему рассказала: “Вы знаете, Вы мой идол с давних лет…” Я играла там концерт Дворжака, а он, вроде, по радио слушал, и ему понравилось. Говорит: “Скажите мне, чего Вы хотите? Вы знаете, я же президент Карнеги-холла… Хотите что-то?” Я отвечаю: “Нет”. – “А кто у Вас менеджер?” Я назвала. “Что это такое? Это же не имя, ее никто не знает, не слышит. Хотите менеджера?” “Нет, – говорю, – мне неудобно, она так хорошо ко мне относится, и вообще…” В общем, я себя “умно” повела. Оказывается, совсем иначе, чем было принято со Стерном, как я потом узнала.
- То есть он рассчитывал на то, что Вы о чем-то попросите?
- Ну, если бы я попросила, он бы, наверное, устроил и Карнеги-холл, и, наверное, предложил какого-то более мощного менеджера. Но я же от всего отказалась.
- Кстати, Наталия Григорьевна, это очень интересно. Ваши записи издаются лейблом Liveclassics. А почему Вы не работаете с большими звукозаписывающими компаниями?
- Я сама виновата. Первый контракт у меня должен был быть с RCA. А идеей фикс у меня тогда было то, что я хочу, чтобы Олег тоже участвовал. Чтобы его послушали. И при встрече с президентом этой фирмы я сказала: “Вы знаете, я хотела бы сначала записать двойные сочинения, которые мы играем с моим мужем. И хотела бы, чтобы Вы его тоже послушали, для меня это очень важно, я знаю, что это за музыкант на самом деле”. На что они ответили, что их это не интересует.
Я очень обиделась. И контракт был какой-то огромный – книжка целая. К тому же, я почувствовала вдруг, что для меня это какая-то дикая несвобода, ощутила, как давил на меня мой тогдашний менеджер, чтобы я срочно это подписала. И я не стала этого делать. Записали только два концерта Шостаковича с Темиркановым, и все.
А потом возникла EMI. Хотят меня записывать. Двойные? Да. Но сначала запишите Дворжака с Филадельфийским оркестром. Звучит очень здорово, но дирижировал этой записью Заваллиш. После того, как мы записали первую часть, я хотела просто отказаться работать дальше. Он так унижал меня перед оркестром! Оказалось, что это его манера общения с солистами.
В артистической мы все проиграли – он не сделал вообще ни одного замечания, только улыбался, и все было замечательно. А когда началась запись, начался кошмар. Он мне говорил, что я не могу ритмично играть, находил еще какие-то проблемы. И я верила. Это был очень тяжелый период в моей жизни, а он только добавил неприятных ощущений. Я дошла до того, что поставила метроном и вторую часть Дворжака учила под метроном! Вторую часть! И увидела – да, я совсем неритмично играю. В принципе, я должна была бы эту запись остановить и не играть дальше, но люди из EMI, конечно, уговорили меня. Но я не могу слышать эту свою запись.
Другая запись с ними – это Шуман и Шнитке с Куртом Мазуром. Это вышло лучше, но мне жутко не понравилось, когда звукорежиссер, который работал с нами тогда, прислал мне смонтированные варианты, я отметила, что хотела бы исправить, а он в ответ сказал, что попробует, но вообще у него нет времени возиться с таким количеством исправлений. Мне от этого так противно стало! А сейчас эта запись исчезла совсем, ее не издают. Они вообще не издают ни одной моей записи, потому что я ушла от них.
Кроме того, я начала записывать с ними сюиты Баха. Но они сняли такую студию в Мюнхене, что каждые пять или десять минут я должна была останавливаться – самолет летел, и это было слышно. Нормально – Баха так записывать? Поэтому, когда мне потом показали варианты, которые полностью состояли из склеек, я их забраковала. Тут у них лопнуло терпение, и они от меня отказались.
И вообще – я совершенно не умею играть в студии. Я могу это делать, но это совершенно не то, что появляется, когда в зале есть люди. Лучшая форма студийной работы для меня – это, конечно, записывать с концерта и потом, может быть, делать какие-то дописки. Но так не получается. Бывали неплохие записи с концертов, зачастую их трудно издать. Например, Концерт-симфония Прокофьева с Аббадо и Берлинской филармонией. Неплохо получилось. Но об издании даже речи нет, потому что оркестр хочет получить за это дикие деньги. Аббадо – нет, он хотел бы, чтобы это вышло, – но не получается.
- Наша консерватория не дает студентам того опыта, который необходим для того, чтобы по окончании ее сесть в оркестр и не чувствовать себя там поначалу ничтожеством. В связи с тем, о чем Вы рассказали, – не кажется ли Вам, что необходимы какие-то перемены в этом направлении?
- Я уже много раз об этом говорила. Мы обсуждали это с Анатолием Левиным, замечательным музыкантом, что реорганизация нужна абсолютно точно – по подобию западных консерваторий. Там это делается так. Есть минимум две недели в семестр, когда студенты заняты только оркестром. Они готовят всего, скажем, две программы. Но зато явка обязательна. А у нас – два раза в неделю целый год, причем можно придти, а можно не придти. Такая абсолютная дезорганизация способствует тому, что все где-то ходят и тот же Толя, бедный, никогда не может репетировать полным составом.
Но для того, чтобы что-то поменять, надо упрашивать всех других педагогов, каким-то образом менять подход к другим дисциплинам. Одним словом, на эту тему надо думать. Потому что выпускникам консерватории оркестровый опыт совершенно необходим.
- Говорят, Вы регулярно играете в оркестре под управлением Аббадо. Это правда?
- Когда Аббадо был сильно болен, я приехала его навестить, и он говорил мне о том, что уйдет из Берлинской филармонии, устал… Что хочет, чтобы на две-три недели собирались друзья – музыканты, которым это интересно – и музицировали. Я сказала, что хочу обязательно быть в этом оркестре. А он это запомнил. Это сделали на базе Люцернского фестиваля, в августе, и там я уже пятый год буду играть в оркестре.
- Кто еще играет в этом оркестре?
- За основу взят Европейский камерный оркестр, который Аббадо взрастил. Кроме того – концертмейстеры разных оркестров. Концертмейстером первых скрипок сидит Коля Блахер, который был у Аббадо концертмейстером в Берлинской филармонии. Концертмейстер альтов тоже был в берлинской филармонии – Вольфрам Крис. Кроме оркестровых музыкантов, там сидят и знаменитые камерные ансамбли – например, Берг-квартет и Хаген-квартет. И даже солисты.
Я, кстати, не концертмейстер, я рядом сижу. Боюсь. Это такое сложное дело – игра в оркестре! Первый год, когда мы играли Вторую симфонию Малера и “Море” Дебюсси – это было просто отчаяние для меня. Очень трудно учиться играть и активно, и спрятаться, когда нужно. К тому же, если ты начинаешь забывать о том, что ты не один, то сразу оказываешься, например, на два такта сзади. Вообще это, конечно, магия – оркестр. А благодаря именно этому коллективу я сыграла уже и Вторую симфонию Малера, и Пятую, и Шестую, и Седьмую. В этом году, кажется, пойдет Третья симфония Малера и Девятая симфония Бетховена. А еще я играла там Брукнера – Четвертую и Седьмую! Невероятное чувство возникает, когда играешь, – я же не могу иначе с этой музыкой побыть.
Для журнала “Музыкальные инструменты”
(в связи с закрытием журнала перенесено авторами сюда)
Беседу вели Борис Лифановский,
Кирилл Кузьмин.

By Кирилл Кузьмин with